БЕРЕГИТЕ  СЕБЯ!    ЧИТАЙТЕ  «НАШБРАТСК»!    ВСЁ  БУДЕТ  ХОРОШО!

Главная > Газета «Знамя»

Газета «Знамя»

21.12.2019

АЛЕКСАНДРИТОВЫЕ ДАЛИ

АЛЕКСАНДРИТОВЫЕ ДАЛИ

Всё было, как у Кафки. Однажды утром Юрий проснулся и не смог встать. Врачи, диагностировав рассеянный склероз, вынесли приговор: ходить не сможете. Целыми днями Юрий лежал и разговаривал сам с собой:

— Господи, ну почему так? Почему? Жена бросила… Заболел…

Невозможно было поверить, что вся его прошлая жизнь — относительно легкая, веселая и понятная — безвозвратно ушла. Казалось, стоит только захотеть, и ты бодренько встанешь и пойдешь по своим делам. Но сколько он ни пытался это сделать, ничего не получалось. На душе с каждым днем становилось всё мрачнее. Он уже разговаривал не с самим собой, а с белой стеной, которая день и ночь маячила у него перед глазами:

— Что смотришь? Да, я калека, беспомощный, ненужный…  

Стена молчала, и Юрий читал:

Не хочется жить — парадокс, но звучит.

Не хочется видеть неволи мне больше.

Не хочется мне, только сердце стучит, —

Бедняжке охота побиться подольше…

Показать это стихотворение он никому не решался: слишком уж жалобно, заунывно и как-то по-детски. Жить он хотел, ещё как хотел, и сдаваться не собирался. Наступил день, когда эти строчки рассмешили и разозлили его одновременно — если писать такие стихи, можно окончательно впасть в уныние, решил он. И тут, словно выйдя из-за угла, вильнув хвостом, появился «Тузик», давний его приятель:

Вдоль по улице шел карапузик –

Юрка, маленький мальчик такой,

И конфету с названием «Тузик»

Он по фантику гладил рукой.

Голубиная стая слетелась

И глядела на мир свысока,

Юрке очень конфету хотелось,

Но сильнее хотелось щенка.

Только мама сказала, что рано,

Папа тоже «не надо» сказал,

А по фантику, прыгая рьяно,

Тузик мальчику палец лизал.

Он носился и весело лаял,

Вверх по фантику бегал и вниз.

От дыханья собачьего таял

Под обёрткой конфетной ирис.

Фантик стал темноватым по цвету

И вообще был немного помят.

Только Юрка не кушал конфету,

Потому что друзей не едят.                                          

С тех пор прошло восемь лет.

— С любой болезнью можно договориться и жить с ней в мире, — рассуждает Юрий. — Инвалидом я себя не чувствую, а когда кто-нибудь начинает жаловаться на свои болячки («Юр, я так люблю эту женщину, а она меня не любит»; «Юр, у меня так болит голова»), становлюсь совершенно здоровым человеком…

ПЕРВОЕ

«Тузик» помог ему дважды — первый раз ещё в третьем классе, когда папа принес в дом щенка. Юра тогда написал своё первое стихотворение:

Он рыженький, пушистый,

Как будто золотистый.

У него хвост крючком,

Для него еда молочко.

Когда он учился в старших классах, пришла новая учительница по литературе, писавшая и читавшая «свою поэзию». Юра слушал её, замирая, — и первое же сочинение написал в стихах. Этот случай в биографии Розовского давно уже приобрел хрестоматийный оттенок и вспоминается с улыбкой: «Учительница зашла в класс и говорит: «Дети, у нас появился свой поэт». Я расправляю грудь, а она называет фамилию одноклассницы и начинает читать какое-то серое-серое стихотворение – я даже тогда это понимал. Ну, думаю, если это поэт, тогда что же она обо мне скажет. Раздают тетрадки, а на обложке такой жирный трояк и написано: «Надо писать самому, а не списывать у поэтов… Ты такого не можешь написать». Это было лучше любой пятерки»…

— Иногда мне кажется, что она была права. Беру книжку, читаю – и не верю, что я написал. Потом понял: всё уже написано, а я только стенографист. Мне диктуют, а я записываю. И хорошо, что диктуют умеренно, — гением быть отвратительно, это что-то сродни сумасшествию. Предпочитаю иметь ма-а-ленький такой талантик и лучше у себя в деревне…

Первый сборник стихотворений Юрия Розовского «Не опаздывайте жить» вышел в 2000 году. Следом второй — «Совсем немного до рассвета», в 2006 году – «Медовый ветер», в 2009 — «Царь Бобыль и волшебные грибы». В творчестве Розовского, по мнению критиков, доминируют две темы – любовь и вера, между которыми трудно провести разделяющую черту, тем более, её и нет.

Мы с восхищеньем наблюдали,

Как, оставляя в небе след,

Александритовые дали

Меняли к вечеру свой цвет…    

О чем это – о любви или божественной красоте?

ВЕРА

К Богу, как и большинство людей, Юрий обратился в тот момент, когда стало плохо, — в 94-ом, сев в коляску. Молился за всех болящих, к числу которых относил и себя (на третьем месте), и ничего конкретного у Господа не просил.

Укрепиться в вере помогло давнее знакомство, а потом и дружба со священником Андреем Огородниковым. В УГЭ (управление главного энергетика), куда после института пришел Юрий, работали его дед Алексей Васильевич Розовский, начальник отдела труда и заработной платы, и мама Зоя Николаевна, лаборантка. Здесь же лаборантом работал и Огородников. Вместе в колхозы ездили, ходили на субботники, участвовали в самодеятельном театре, а немного позже Андрей поступил в семинарию и стал священником. Долгие годы ничего не знали друг о друге, а потом поэт Анатолий Владимирович Лисица, работавший в православной гимназии, рассказал отцу Андрею о проблемах Розовского и о том, что тот был бы не прочь прийти в лоно церкви. Отец Андрей тут же навестил своего давнего знакомца. Пришел раз, другой, третий, и вскоре их отношения уже можно было назвать дружескими. Примерно так же в свое время получилось с сослуживцем Андреем Лобановым. Вместе когда-то тянули армейскую лямку, потом надолго расстались и совершенно случайно встретились на автобусной остановке, чтобы навсегда стать друзьями.

Отец Андрей обычно приходил с угощениями, сидели чаи гоняли, говорили об обыденном. Иногда затрагивали нравственные темы — «хорошо-плохо», «божественно-антибожественно» — и разговор автоматически переходил в русло религиозных суждений. Так или иначе, эта дружба и беседы повлияли на творчество Юрия. Если раньше имя Господа поминалось всуе, в большей степени как придаточный элемент, то теперь стало сутью и содержанием его поэзии. Изменился и сам поэт. При первых встречах с батюшкой он нередко жаловался на то или иное обстоятельство или выражал неудовольствие по поводу какого-либо человека. Отец Андрей одергивал его: «Ты христианин, нельзя тебе жаловаться. Смирись и терпи». Батюшка говорил, казалось бы, простые вещи, но в них был ответ на все извечные вопросы: надо любить, всегда любить, а то ведь как бывает – только-только начинаешь понимать, для чего ты нужен, что и как делать, а времени не осталось…

Иногда отец Андрей приходил к Розовскому в компании с другими священниками. Пришел как-то с архиепископом Братским и Усть-Илимским Максимилианом. Священники, как правило, люди творчески одаренные — Владыка хорошо пел, а отец Андрей читал свои стихи. Со временем сложился обычай: каждый день рождения батюшка Андрей приносил по иконе, из которых со временем вырос иконостас. И всякий раз, распивая чаи и беседуя о том и сем, кто-нибудь обязательно ронял:

— Благостно у тебя…

Розовскому и самому нравилась своя «обитель». Многие говорили: обменяй четвертый этаж на первый, всё легче подниматься. Но обезножив, он как никогда остро чувствовал себя частью этой квартиры. Пальма, которая уже много лет подпирала потолок, теперь казалась ему родней березки, а слушая бесконечную трескотню своих попугайчиков Кешки и Бэлки, он нередко думал: «Я уже в раю»…

ЛЮБОВЬ

С появление Лиды квартира стала еще благостней. И не потому, что она умела готовить вкусные пироги и быстро сервировать стол к приходу гостей, нет, всё было гораздо глубже и необъяснимее – в доме словно поселился ангел, чистая душа. Это чувствовали даже попугаи: когда Лида начинала играть на синтезаторе, пели, ничего не слыша, как глухари на току…   

В его жизни было много женщин, но только троих он любил по-настоящему. С первой было точь-в-точь как в песне — любовь нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь. Он сидел на уроке и слушал ответ своей одноклассницы — её звали Ира. Слушал раньше – и ничего, а тут вдруг зацепило. Посмотрел на неё — и всё! Теперь он думал о ней днем и ночью и чувствовал себя то героем, то полностью сдуревшим человеком. Однажды вечером он отнес ей записку, кричащую о его воспаленных чувствах, а на следующий день было стыдно идти в школу. Сидел и прятал глаза, но на первой же перемене она подошла к его парте и протянула ответную записку: «Юра, я знаю, у тебя плохо с математикой, и я могла бы тебе помочь». Конечно, он тут же согласился, хотя с математикой у него было лучше всех в классе.

Арифметика их любви не содержала никакого расчета, но расстались они также внезапно, как сошлись. После школы Ира поехала учиться в Красноярск и там нашла другого. Юра учился на энергетическом факультете в Индустриальном и тоже не ждал ее. С Татьяной, первой своей женой и второй любовью, он встретился в институте. Она училась на том же факультете, курсом старше, но сходив в декретный отпуск, сравнялась с ним. Бурное начало переросло в однообразные будни семейной жизни, и когда однажды, спустя одиннадцать лет, Татьяна ушла от него, он не удивился.

— Она молодец. Когда я заболел, увезла меня в Иркутск, нашла нужных врачей, ухаживала за мной, — давно подавив в себе разочарование, говорит Юрий. – И в чем ее винить, если она просто влюбилась? Влюбилась в моего лучшего друга и ушла к нему. Я расстраивался недолго. Через год уехал в отпуск к родителям и там прочитал письмо, в котором она писала, какой я нехороший. И только тогда я понял, как много плохого сделал ей. Женились мы по молодости, не нагулявшись. Внимания уделял ей мало, не изменял, но часто не ночевал дома, гулял с друзьями, а она не верила этому. Почему-то ничего не дарил — цветы только к праздникам, украшений вообще не было – сейчас жалею об этом, хотя и понял: это была не любовь, и наши отношения завершились тем, чем и должны были завершиться…

— Врагов у меня нет. Может быть, я для кого-нибудь враг, но это несчастье того, кто так думает, а не мое. Мне приятно жить среди хороших людей, и если на самом деле не всё так хорошо, как хотелось бы, я начинаю себя обманывать: «Хорошо-то как, Господи. Боже мой, хорошо как». Так удобнее. Это какое-то приспособленчество, и потом, конечно, понимаешь: этот человек оказался еще тот, да и сам я порядочная сволочь. В моей жизни часто так бывало: человек дружил со мной, дружил, а потом вдруг перестал со мной разговаривать. Я спрашиваю, вытягиваю, за что меня вдруг перестали уважать и любить, а бесполезно, молчат. И только сын Владик, мой сын и Тани, по-прежнему любит меня, а я его…  

ЛИДА

С Лидой он встретился, будучи уже многоопытным по части женских чар и, даже находясь в инвалидной коляске, интерес проявлял далеко не к каждой. Познакомила их поэтесса Женни Ковалева. Юре нужен был композитор: в городе объявили конкурс на гимн Братска, он написал стихи, а музыки не было. Женни вспомнила о Лиде – вот почему-то, кажется, не случайно: Лида работала концертмейстером во дворце творчества детей и молодежи, на досуге занималась сочинительством музыки и была убийственно одинока, будто потерялась в этом мире и не знала, куда брести …

Лиду он «заметил» не сразу. Ему никогда не нравились женщины с таким типом лица, таким тембром голоса, и он даже не думал о каком-либо сближении, но длительное общение даром не прошло – он смотрел, смотрел, смотрел – и увидел родственную душу. Удивительно, но лицо Лиды, словно изменившись, и тембр стали казаться ему прекрасными…

Женщина, по его мнению, должна быть красивой, чистой, искристой, чуть грешной, но не опущенной. Одно дело флирт, другое – распущенность. Шарм женщины в том и состоит, чтобы завести мужчину и оставить ни с чем, думал он. Впрочем, как это ни с чем? А ощущение тайны, загадки – разве этого мало? Правда, и себе он поблажек не давал: мужчина должен быть благороден, иметь мозги, всё остальное — по вкусу…

Он нередко встречал женщин, внешний вид которых говорил: перед тобою идеал, совершенство. Но стоило им раскрыть рот, как становилось скучно. Мат в устах женщины вызывал омерзение, и если он слышал непотребное от кого-то из своих подруг, то тут же прекращал какие-либо отношения. Знакомые называли это снобизмом или еще чем-то в этом роде, но Юру оправдывало одно обстоятельство — не было случая, чтобы он выругался при женщине. «Если приспичило, отойди в сторонку и скажи, что хотел, но при дамах – ни-ни», — говорил он. Удивительно, но Лида, несмотря на агрессивно настроенное окружение, соответствовала всем его требованиям. Бывает же такое! Это, наверное, и есть судьба, думал Юрий, но действовать не решался. Иногда они часами говорили о музыке и стихах, в нем что-то закипало и хотелось это высказать, но дальше комплимента, связанного с её творчеством, дело не шло. Ему действительно нравилась её музыка. Юрий с молодости играл на гитаре, сочинял песни, сам исполнял и знал кой-какой толк в этом искусстве. Прошло пять или шесть месяцев, прежде чем он почувствовал, что эта женщина по-настоящему ему интересна, необходима, и сказал ей об этом.

— А ты мне сразу понравился, — ответила Лида. – Но я боялась, робела: поэт, член союза писателей…   

Жизнь обретала смысл и новые краски. Он посвящал ей стихи, писал о ней, для неё. Но всё когда-то проходит, меняется, и это тревожило. Пугали даже собственные стихи, в которых чувствовалась эта тревога, сиюминутность и непостоянство нашего мира.

Мы с восхищеньем наблюдали,

Как, оставляя в небе след,

Александритовые дали

Меняли к вечеру свой цвет…    

Но прошел конфетно-цветочный период, а он всё писал для нее…

Побывали в ЗАГСе – а он писал…

ВЕНЧАНИЕ

— Я сразу решил: если женюсь, то буду венчаться. Когда женишься, просто радость, а венчаешься – льётся свет. Я это видел…

Звучала молитва, потрескивали свечи. Отец Андрей, друг и духовный наставник, вывел их на рушник, расстеленный пред аналоем, дал в руки свечи, и ему показалось, будто где-то вверху включили фонарик. Этот яркий, струящийся свет, как взгляд Бога, Юрий видел и чувствовал во время всего обряда — и когда прозвучало «Венчается раб Божий Юрий рабе Божьей Лидии, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь», и после тайносовершительной молитвы («Господи, Боже наш, славою и честию венчай их»), и когда батюшка повел их вкруг аналоя. И даже после того, как Сережа Губарь вывез его из храма и водрузил на переднее сиденье авто, а Юля, племянница Лиды, чтобы подчеркнуть торжественность момента, подъехала на коне, Юрий продолжал щуриться, чувствуя этот свет. Почему-то вспомнился случай из детства. Однажды летом, ему было около пятнадцати лет, вместе с двоюродным братом Олегом сбежали из дома и отправились в неведомые края. До Красноярска доехали на товарнике и решили осмотреть город. Зашли в какую-то церковь, как в музей, и попали на отпевание. Усопший, с большой окладистой бородой, возлежал в гробу, и над ним благостно пел детский хор. В какой-то момент покойный вдруг повернулся в гробу, сел, равнодушно посмотрел на Юрия и снова улегся. Юрий был готов поклясться, что покойный посмотрел на него, но лишь рассмешил брата. Вот и сейчас, наверное, никто не видит этого сияния, кроме него. Он не знал и не спрашивал, что чувствовала жена, но в какой-то момент вдруг понял, что если в луче света, бьющего сверху, не будет этой хрупкой женщины, ставшей такой родной, жизнь прекратится. Господи, как же ему повезло…

Ты помнишь, как нам голову укрыли

Два свадебных обрядовых венца,

Как вдруг затрепетавшие, как крылья,

Взлететь хотели души и сердца…

Шло время. Юра по-прежнему сидел в коляске, Лида стояла рядом, александритовые дали загорались каждый вечер, меняли свой цвет, но ничего не менялось.

Сергей МАСЛАКОВ






Возврат к списку

 
 




       
ДОБАВИТЬ